Шарапов И.П.Одна из тайн КГБ(К истории инакомыслия в советской России) ОГЛАВЛЕНИЕ• Часть1. Факты• • • • • • • • • • • • • • Часть 2. Мысли• • • • • • • • Многие говорят, что при Н.С. Хрущеве не было политических судебных процессов, но меня репрессировали в 1958 году по политическому мотиву. В тюрьмах и лагерях я видел тысячи соузников, осужденных по той же статье 58–10 УК РСФСР. Это было при Н.С. Хрущеве. Мне до сих пор неясно — кто меня «посадил»? То ли научные противники, которые не могли справиться со мной без помощи КГБ, то ли сам КГБ привлек ученых для оформления моей посадки. В этом деле много противоречий и даже нелепостей. Это тайна старого КГБ, одна из его тайн. Распоряжение об аресте отдал, по-видимому, Н.С. Хрущев (есть признаки этого), но почему? Многие журналисты определенного толка говорят, что политическое диссидентство в нашей стране началось в шестидесятые годы (процессы Синявского, Даниэля и др.), но это не так., И раньше было диссидентство, только в более тяжелых условиях. Мое диссидентство началось в 1928–1932 гг. В 1932 г. Максим Горький послал Сталину политический донос на меня (письмо это опубликовано в журнале «Техника — молодежи», 1990, ЂЂЂ 42). Меня стали травить, увольнять с работы и вынуждать к переезду из города в город. КГБ всюду интересовалось мною. Мне не удавалось подладиться к сослуживцам, и они боялись дружить со мной. Почему не находилось общих интересов с ними? Я не пил, не играл в карты, не любил сплетен, не участвовал в интригах, читал запрещенные книги, вставал задолго до начала рабочего дня, читал и писал, что-то сочинял, и всем казалось, что я хочу выделиться из массы сослуживцев, как бы обскакать их, но на самом деле это не так. Кто был прав и кто не прав? Чтобы разобраться в этом, я вспоминаю ход дела, однако раскрыть тайну КГБ мне не по зубам. Не возьмется ли кто-нибудь из читателей? Для этого я приведу факты из моей жизни, а затем — мысли об их связи со структурой нашего общества (как раз за эти мысли меня репрессировали). Эти мысли я нигде не вычитал, а сам дошел до них. Верны они или нет — пусть решает читатель. Я не принадлежу ни к одному из сформировавшихся общественных течений и вправе критиковать их все, противопоставляя им свои взгляды. Все из ныне известных политических концепций не свободны от соединения демагогии и лежащего в ее основе группового эгоизма. Меня удивляет нелогичность, порой безграмотность этих концепций и нежелание их авторов допустить существование других взглядов. А органы печати не осуждают это нежелание. По-моему, терпимость к нетерпимости — тоже нетерпимость, только самая вредная. Я попытаюсь понять, в чем тут дело и высказать здесь нечто принципиально новое. Дам такие определения класса номенклатуры, диалектики, социализма, бюрократизма, которые не давались никем; впервые в перестроечной литературе изложу критику законов диалектики и предскажу, что грядущий через много десятилетий разумный строй будет строем Просвещенной Демократии, по форме (лишь по форме) напоминающей Просвещенную Монархию. Не помню кто, кажется Теренций, сказал, что книги имеют свою судьбу в зависимости от того, как их принимают читатели. Так было в рабовладельческом Риме, но не так в «социалистической России». У нас судьба книги зависит не от читателей, а от тех, от кого сами читатели зависят, кто им предписывает — что можно и что нельзя читать. За чтение или даже только за хранение некоторых книг сажают в тюрьму, а книги сжигают. Мою книгу «Элементы-примеси в комплексных рудах, их опробование и подсчет запасов» вскоре после ее выхода в свет (1957) сожгли. От всего тиража случайно уцелел лишь один экземпляр,1 и вот теперь вопрос — где его переиздать? Ведь наши издательства — в руках тех же лиц, которые командовали в период застоя, а сожженная книга — документ эпохи, к тому же не потерявший своей деловой актуальности и ныне, но опасный для этих лиц. Другую мою книгу («Недра Донбасса») уничтожили в том же году, рассыпав ее набор в типографии, третью (рукопись «Применение методов непараметрической статистики в геологии») неизвестно куда дел рецензент. В Госгеолиздате погиб курс методики разведки. Пропали и некоторые другие работы. Вышло в свет у меня 140 научных работ (в том числе 12 монографий) а много других работ остались неопубликованными. Все это — эпизоды истории тяжелой научной борьбы, проводимой мною. А рассказать об этом я спешу, потому что мне уже были вызовы из небытия (инфаркты). По-моему, каждый человек, уходя туда, должен что-то полезное оставить людям, иначе — зачем он жил? Лев Толстой как-то заметил, что для правильного понимания его сочинения он должен объяснить читателям, как оно было написано. Историю написания и сожжения одной из моих книг нужно знать не из простого любопытства, а в интересах того дела, за которое палачи и лжеученые ее сожгли, а меня, ее автора, прогнали через 3 психбольницы, 9 тюрем и 7 лагерных пунктов Дубровлага, затем по суду лишили права преподавать, а без суда — запретили работу по профессии геолога. Изложу все это с самого начала, но это будет не обычная прогулка по кладбищу несбывшихся надежд (т.е. не мемуары), а воображаемая «перепатетика» с рассказом об отдельных эпизодах одной из линий моей жизни, а именно той линии, которая связана с наукой. Выбрав тропинку в науку, я был готов к встрече со змеями и скорпионами, и эта готовность сохранила мне жизнь, хотя и сделала инвалидом. О других линиях своей жизни (литературной, бытовой и т.д.) расскажу когда-нибудь после, если успею. А сейчас — моя исповедь: эпизоды борьбы с официальной (т.е. связанной с КГБ) наукой в сжатом, даже схематическом изложении. Для более полного изложения у меня нет времени, ведь каждый эпизод — это драма страстей. Постараюсь все же обойтись без эмоций, приведу лишь факты и мысли, связанные с ними.г. Москва, 17 марта 1971 г. (И. Шарапов) В 1928–1934 гг. я преподавал (до 1932 г.) обществоведение в школе 2-й ступени, исторический материализм и политическую экономию в техникуме. Одновременно с 1929 г. я был студентом. Прочел все труды Маркса, Энгельса, Туган-Барановского, Каутского, Плеханова, Ленина, Троцкого, Бухарина. У меня зародились сомнения в научном характере марксизма и ленинизма. С кем-то надо было поделиться своими мыслями.В 1932 г. я послал Максиму Горькому в Италию письмо. Я упрекнул его в том, что, будучи близким другом Ленина, он не вступил в его партию и эмигрировал из России в самое тяжелое для нее время. Я тогда не знал, что едва попав за рубеж и не доехав еще до Италии, он в Германии издал книгу «Несвоевременные мысли», не постеснявшись заимствовать это заглавие у нелюбимого им Ницше. В этой книге Горький облил грязью Ленина, большевиков, рабочий класс, Октябрьскую революцию, оплакивал юнкеров, убитых в Кремле в 1917 г. и т.д. Я же в то время был ленинцем. Еще я, помнится, спросил его: почему общество в России перерождается, что люди уже не те энтузиасты, какими они недавно были, что растет озлобление, бездуховность, эгоизм, в комсомоле развивается демагогия, карьеризм и т.д. В марте 1932 г. пришел от него ответ из Сорренто. Он написал, что таких, как я надо удалять из среды молодежи и что в связи с этим он переслал мое письмо в ЦК партии (ниже я приведу текст его письма).Я недоумевал: что значит «удалять»? Сослать на необитаемый остров, посадить в тюрьму или расстрелять? Я обратился в Средне-Азиатское бюро ЦК к товарищу Манжаре (я жил тогда в Ташкенте) и показал ему письмо Горького. Манжара успокоил меня, сказав, что «органам»2 и без меня много дела, и что я должен окончить институт. Через несколько лет органы расстреляли Манжару. Что же касается письма Горького, то оно погибло вместе со всем архивом и вообще имуществом в 1941 г. при разграблении моей квартиры в Никольском (около Реутова, близ восточной границы Москвы), когда я был в экспедиции, а семья эвакуировалась в Татарию из-за приближения немцев к Москве. Письмо было машинописным. Позднее его копия нашлась в бумагах Горького и ныне хранится в «Архиве Горького», который расположен в Москве, на улице Воровского, 25. Работники этого учреждения дважды или трижды просили меня дать им оригинал, но, как я уже сказал, его у меня нет. Публикацию этой копии я разрешил им только при непременном условии одновременной публикации моего письма, ответом на которое письмо Горького как раз и послужило, но где находится мое письмо — неизвестно (в архиве Горького его нет; оно, по-видимому, в архиве ЦК или КГБ).Молодой журналист А.В. Поликарпов списал письмо Горького с копии, хранящейся в «Архиве Горького» и опубликовал его в журнале «Техника – молодежи», 1990, ЂЂЂ 10, стр. 42. Вот текст этой публикации.И.П. Шарапову Когда здоровый человек искренно страдает, он — орет, рычит, он всем существом своим протестует против «боли сердца» и — находит для оформления своего биологического протеста прекрасные сильные слова. Ваше длиннейшее письмо наполнено тусклой словесной шелухой, и неврастеническая болтовня Ваша, не возбуждая к Вам ни малейшего сочувствия, рисует Вас человеком не умным, но крайне, до смешного самовлюбленным. Самовлюбленность и есть источник отталкивающей путаницы, которой исписаны 13 страниц Вашего письма. Вам 25 лет. Вы — еще мальчишка, и притом малограмотный, и Вы тоном захолустного Байрона говорите: „Огромное большинство людей, виденных мною, злы, глупы, эгоистичны”. Извините меня, старика, но за такие слова, сказанные в наши дни, в нашей стране, следовало бы философам — подобным Вам — уши драть! Правильно в письме Вашем сказано Вами о себе только одно: „Я родился индивидуалистом”. Да, очевидно, это — так, и это весьма странный рецидив интеллигентской болезни, той болезни, которая заставила огромное количество интеллигенции бежать от жизни, от процесса возрождения нашего народа в эмиграцию, где она позорно и отвратительно изгнивает. Меня крайне изумил тот факт, что Вы, такой, каким изображаете себя в письме, пятый год воспитываете советскую молодежь, читая ей лекции по диамату и ленинизму. Мне трудно поверить в это, и я не могу понять, как же это Вы читаете? И как Вам не стыдно лгать людям, внушая им то, во что Вы явно не верите, что для Вас «противоречиво»? Не кажется ли Вам, что Вы развращаете Ваших учеников и что честный человек был бы не способен на такое двоедушие? Предупреждаю Вас, что письмо Ваше я сообщу в агитпроп, Я не могу поступить иначе. Люди, подобные Вам, должны быть удаляемы от молодежи, как удаляют прокаженных. Наша молодежь живет и воспитывается на службу революции, которая должна перестроить — и перестроить мир. Уйдите прочь от нее. Вы больной и загнивший. Вот все, что я могу Вам ответить.М. Горький По поводу этого письма замечу, что мне до сих пор непонятно озлобление и откровенная непорядочность его автора. Мой протест против зла, глупости и эгоизма большинства — не населения, а только встреченных мною людей, — он назвал почему-то не психологическим и политическим, а биологическим и посчитал его неискренним, раз я не ору на всю страну.Но откуда он взял, что искренним выражением боли служит рев, а не грустное раздумье или тихий плач? Может быть, он человека путает с диким зверем? Мое сознание той поры, когда я писал Горькому, не шло дальше сомнения в справедливости того, что я делаю. К тому же я верил в честность этого писателя. Если бы я орал, то разве не нашлось бы кому заткнуть мне глотку?Выпад Горького относительно байронизма касается моего сугубо личного мировосприятия, и никому не дано права «драть уши» за это. Горький хочет силой внушить людям свой образ мыслей. Мой индивидуализм вызван отвращением к рабской морали, называемой коллективистской, присущей тоталитарному обществу. Коллективная мысль — фикция, а если бы такая мысль действительно существовала, то она была бы весьма посредственной, так как в коллектив входят, в основном, средние и отсталые люди. Таланты редко входят в коллектив, а гении — никогда. Каждый человек должен сам думать. Как ни один оркестр не может создать симфонию, так ни один научный коллектив не создаст теорию. Прогресс науки идет от отдельных ученых.Коллектив, однако, может как-то помочь талантливому ученому. Я не был коллективистом, хотя и любил встречи с людьми, отыскивал в них интересное.Я не мог на веру принять основные положения официальной идеологии, меня угнетало чувство стыда и зависимости, когда вместе с товарищами должен был поднимать руку при голосовании резолюции в поддержку решений очередного пленума ЦК или в одобрение решения о расстреле «врагов народа». Мне было внутренне стыдно кричать «Ура товарищу Сталину!» вместе со всеми... Я робко спорил с друзьями о пятилетке, о колхозах, о педологии, евгенике, Есенине, о бригадно-лабораторном методе обучения студентов, о дальтон-плане в школе, об эсперанто, и всегда бывал бит (не силой разумных доводов, а копытами ревущего большинства). Меня считали индивидуалистом, а я был против того, чтобы все придерживались по каждому вопросу одного общего взгляда. Общие взгляды, говорил я (по Писареву), это все равно что общие очки. Так я противопоставлял себя своим товарищам, исповедующим религию коллективизма. Вся моя жизнь получалась неуютной. У меня не хватало ума, чтобы разобраться во всем этом, и я после одной неприятной стычки с товарищами решил обратиться за советом к инженеру человеческих душ — Горькому. А он посчитал меня внутренним эмигрантом. Мне вообще непонятно его осуждение эмиграции, ведь он сам казался мне таким. Лишь много лет спустя один осведомленный товарищ сказал мне, что Горький был не эмигрантом, а резидентом сталинской идеологической агентуры за границей. Я не уверен, что это действительно так, но статьи Горького в поддержку сталинских репрессий читал.Его «крайне изумил тот факт», что я читаю лекции по диалектическому и историческому материализму, и он решил без моего согласия переслать мое письмо в ЦК, т.е. сделал донос на меня. Тут моим сомнениям пришел конец. Я в тот же день, как получил его письмо, прекратил чтение лекций по общественным дискуссиям, бросил редактирование институтской стенгазеты и вообще всякую общественную работу политического характера, направив все свои силы на геологию. В геолого-разведочном техникуме я преподавал методику разведки, нисколько не касаясь политики.Суть этого эпизода в том, что я идейно приготовился к критике советской официальной идеологии и попал «под колпак» органов еще в студенческие годы. К этому меня привели наивность, сомнения и поиск истины. В 1934 г. я окончил Средне-Азиатский индустриальный институт, горный факультет (по геологической специальности) и продолжил работу в экспедициях уже с дипломом инженера-геолога. До этого я работал в экспедициях без такого диплома, да и то с перерывами на учебные занятия. В 1929 г. я сдал экзамен на старшего коллектора на шахте Шураб в Таджикистане, в 1931 г. был начальником Зиддынского отряда Ханакинской партии на Гиссарском хребте (в Таджикистане), в 1932 г. — технорук Кизил-Кийской партии в южной Киргизии и затем Арпакленской партии в западной части Копетдага в Туркмении, а в 1933–1934 гг. — начальник Керминской партии (западные отроги Зеравшанского хребта в Узбекистане). В 1935 г. опубликовал первую научную работу о вельдских отложениях в Кызылкумах.Окончив институт, я работал в одном из отрядов Таджико-Памирской экспедиции, начальником которой был Николай Петрович Горбунов (бывший управделами Совнаркома при Ленине, позднее расстрелянный). Мне удалось найти залежи сурьмы близ озера Маргузор к югу от Пенджикента (месторождение Буз-и-Нова). Позднее эту находку приписали одному начальнику.В экспедициях было много опасностей и трудностей. В 1931 и 1934 гг. нападали басмачи. В 1943 г. плот, на котором я плыл вместе с двумя сотрудниками (в Якутии), попал в водопад, и мы чудом остались живы. В том же году я встречался с мед
КГБ, арест: Шарапов И.П., Горький, Хрущев
Комментариев нет:
Отправить комментарий